Большая часть произведений, которые обсуждаются в этом блоге — литература плохая. Иногда просто спорного качества. Плохие же писатели скучны, однообразны, один легко мимикрирует под другого. Отсюда бесконечные «Типа коды да Винчи» и «Сумерки за сумерками». Но это литература.

«Приемный покой» - графомания. Лютая, беспощадная, затейливая. Плохие писатели хоть что-то знают и умеют, графоманы же идут неторенными тропами, открывают Америку через форточку, мастерят велосипеды с квадратными колесами. В общем, графоманы забавные, и я их люблю. Особенно тех, кто издается и на слуху. Нет смысла трогать какого-нибудь, стоящего в метро с табличкой «Книги автора — 15 руб.» - ему и само мироздание как бы говорит: «Больше не пиши».

Начнем с композиции романа "Приемный покой". Я много встречала затянутых завязок, но впервые вижу хэппи-энд, растянутый на 300 с лишним страниц. Даже в какой-нибудь жалкой серии фильма «Доктор Куин — женщина-врач» есть хоть какая-то проблема, двигающая сюжет, но Соломатина обошлась без этого. Просто встретились мужчина и женщина, полюбили друг друга, да и живут долго и счастливо. Ну а чтобы разогнать эту невероятную историю до нужного объема, читателя знакомят с фамильной, медицинской историей и блядками каждого побочного героя, а также философскими взглядами некого гениального доктора Зильбермана. Типа: «Мудрость — главное оружие воина. А она — беспола, как апрельский ирис в пустыне, что скрывает пирамиду от глаз смертных».
Или вот, Зильберман трактует заповеди. Например, «не укради»:
«Закон Духа — не твоим сердцем выращенное для тебя пользы иметь не будет, а может, и вред. Что толку в фотографиях чужого путешествия, кргда твой собственный путь не пройден? «Не кради» - значит не подменяй истинное действие изображением, взятым в театре иллюзий. Без комментариев». А меня интересуют комментарии религиоведов.

Роман, очевидно, автобиографичен. Особенно меня поразила такая рекурсия: героиня уходит из практической медицины и начинает писать романы о врачах (как, собственно, автор). А муж героини настолько гениален, что: «Женька же был настолько гениален, что совершенно утратил когда-то едва зародившийся интерес к типографскому воплощению своего словотворчества» (да, если ты свою писанину называешь словотворчеством всерьез — к типографскому воплощению точно лучше интерес утратить). Поэтому супруга цитирует его стихи и выдающиеся мысли в своих романах. И на этом месте автор, естественно, цитирует своего реального мужа, Соломатина И. Особенно смешно получается, когда герой тайком подкладывает героине в кармашек халата листочек со своими стихами... Только автор пишет, что это стихи И. Соломатина. «Я в тебя до глубин провалился, / Я дошел до начала нетронутого».

Героиня, конечно, выглядит так: «Канонически красивое лицо, идеальная фигура...» Но ее любимый еще лучше: «Женька был высок, широкоплеч. Фигура у него была идеальная.... роскошным густым волосам... дамы дарили его вниманием... вспомнить хотя бы преподавательницу с кафедры нормальной анатомии, чуть не изнасиловавшую прекрасного, как античный бог, первокурсника». Но до встречи с героиней «в садах его чувственности не хлестали осенние ветры надрыва... а был лишь голый функционализм, не лишенный эстетства и положенного протоколами джентельменства, позволявший ему до сих пор что называется, выходить сухим из воды».

Вы, наверное, уже заметили, как автор старается втиснуть слова поинтереснее в фразы позакрученнее. Слова сопротивляются насилию, итог печален:

«Истерзанная сутками схваток и сорока минутами потуг, одурманенная закисью и нежеланием сосредоточиться и помочь, она могла лишь мешать».
«... тварь розовая, жирная, легкие расправившая, что тот орел крылья, пинал перед «вылетом» ногами, руками и здоровенной крепкой головой чудо синее, гипотрофичное, парный орган свой запоздалым писком лишь воробьиным пером в осенний дождь раструсившее».
«Костяшки на пальцах Игоря сравнялись цветом с кожным покровом мгновенье тому обездушенного материнского тела».
«И не только врачи и персонал, но и беременные, роженицы, родильницы самых разнообразных настроений и душевных состояний — от благодарно-возвышенных до раздражающе-ненавистных».
А какая мерзкая казенщина: «И сделала аборт, не поставив его в известность о факте наличия беременности».

Всем старательным студентам известно, в рефератах нужно ставить ссылки на источники. А вот в художественной литературе разве что вы завернете что-то совсем непонятное, сноску сделает редактор. Но нет, книга под завязку набита ничтожнейшими сносками, причем, порой стоят они прямо в диалогах, словно герои отвлекаются во время разговора, чтобы пояснить собеседникам свои слова. Это не только мешает погружению в чтение (насколько с этой книгой такое вообще возможно), это также неприлично, как аспиранту публиковать научную работу со своим портретом на обложке. Да, полагаю сноски авторские. Откуда ж редактору взять информацию о стихах мужа автора.

«- Ой, уж ты бы лучше помолчала бы* (*Фраза из песни В. Высоцкого «Диалог у телевизора»)
«- Не надо грубой лести, мой дорогой учитель ассиметрии* (* - Аллюзия на роман «Учитель симметрии» (Э.Тайрд-Боффин в вольном переводе А. Битова). На самом деле никакого Тайрд-Боффина не сществует — это «одноразовый» псевдоним Битова специально для этого цикла новелл)».

Герои Соломатиной в принципе по-человечески говорить не умеют. Вот как героиня обращается к человеку, с которым только что переспала:
«- Кажется, я трахнула боевого товарища. Как ты находишь это с нравственной, моральной, этической и прочих деонтологических точек зрения?...»
«- Меня последнее время любили не на жизнь, а на смерть... Изучали реакции диковенной звершки. Кидали то сладкий пряник, то обжигающий кнут и наблюдали из-под полуопущенных век».

Главный герой тоже разговаривает так же, как Соломатина пишет:
«- Он ни для кого из тех, кто хоть на мгновение соприкоснулся с ним в этой временно изгнанной из Рая жизни, не прошел даром. А в моем случае, еще и синхронно лег на природные склонности, не будем именовать их громким словом «предназначение»...»

А вот как герой размышляет о будущем свидании:
«Но принести с собой на кончиках пальцев флюиды экстирпации матки, резекции кишечника и прочих стигм лекарского ремесла означало бы разбавить «запах женщины» (* фильм с Аль Пачино «Запах женщины») привкусом коллеги. Как бочку меда — ложкой дегтя. Может, идя к ней, и стоило бы взять плеть (* Аллюзия на Ницше «Так говорил Заратустра»), но энергию, сгенерированную в нем ургентным оперблоком главного корпуса, - точно не стоило брать с собой».
Автор знает слово «аллюзия», какая прелесть.

Конечно, в таком романе не могло обойтись без моей любимой рубрики «Плюнь в критика». Автор долго (словами героев, конечно) рассказывает, как ему наплевать на критику.
«...известный в узких кругах тамбовской интеллигенции критик Пупкин обвинял ее в излишнем физиологизме, грубости и предрекал кануть в Лету, где самое место «блядям, насравшим на алтарь литературы». И лишь светлый образ аскета-интеллектуала, филолога, вынужденного читать такое унылое говно по долгу службы, навсегда останется в сердцах целевой аудитории издания, покупаемого ради телепрограммы и рекламных объявлений».
Тут же: «глянцевая журналисточка чуть выше средней руки, в смысле узнаваемости ее фамилии, даже уколола мкеня своим штампованным, «овеянным мифами и легендами», пером в колонке «разочарования месяца».
Впрочем, затем героиня утешается тиражами и огромной популярностью своих книг среди медиков и удивляется, «сколько же в людях дерьма, которым они готовы совершенно бескорыстно делиться с близкими» (А надо как автор, делиться за деньги). И радуется тому, что критика только прибавила ей популярности.
Ну и, наконец, не забыв дать сноску (это был Вольтер, а не хухры-мухры), героиня сравнивает критиков с мошкам, что «откладывают яйца в заднем проходе самых резвых скакунов, отчего кони не становятся менее резвы».

Хотя, с другой стороны, если бы Соломатина не поставила все эти сноски, как бы мы догадались, какая она начитанная?

Финал выдержан традиционно, в стиле «графоманская горячка».

«Это нельзя рассказать, написать, снять, посчитать, измерить, взвесить, услышать, увидеть, обонять и ощутить вкус. Это вне молекул, вне атомов, вне квантов. Вне времени и вне пространства.
Это — то, чего нет.
И это все, что есть.
Это можно предвидеть.
И это примет нас.
Это никогда не закончится, как никогда и не начиналось.
Ибо это сотворило нас.
И это необходимо пережить».

Если вы дожили до этих строк, то можете позабавить себя подсчетом логических неувязок в процитированном выше отрывке, а также попробовать угадать, о чем там шла речь.

«Акушер-ху» и что там нам, несомненно, еще родит чета Соломатиных, я, пожалуй, читать не буду.