105 лет назад дедушка Ленин сформулировал свой железобетонный императив: литература должна стать частью общепролетарского дела. Ленин, как известно, умер, но дело его живет. И оттого отечественная изящная словесность – далеко не последняя площадка для политических игрищ. Во имя нежной дружбы с Януковичем виблискує на нашому літературному небосхилі жовто-блакитна зірка Ульяни Гамаюн. Во имя русского влияния в Хайастане обласкана и зализана до сального блеска Петросян: «Русская премия», номинации на «Большую книгу» и «Нацбест», заздравный вой рецензентов. Барэв, Мариам-джан!
С Петросянами России никогда не везло. Один (который Камо) терроризировал царя-батюшку эксами. Второй (который Евгений) добрых полвека донимает телезрителя плесневелыми анекдотами. А тут еще одна на нашу голову, будто прежних мало…
Русский человек отродясь не умел мыслить критически: нам кто ни поп, тот и батька. При слове «Петросян» по-неандертальски наивный читатель исходит сладкими соплями и яростно кончает. Проплаченные рецензенты, – те умнее, – дружно имитируют оргазм. Но не всегда удачно: при больших объемах откровенной брехни трудно свести концы с концами. Поэтому господа критики неизбежно проговариваются. Быков, к примеру, начал за здравие, а кончил за упокой: «Это произведение во всех отношениях монструозно». Да полноте, Дмитрий Львович, зачем же по-французски? Давайте без обиняков, на языке родных осин: чудовищно.
Тому есть несколько причин.
Во-первых, любезная Мариам-джан смыслит в дефектологии ровно столько, сколько я в квантовой механике. И в интернат для детей-инвалидов, по собственному признанию, ни разу не заглядывала. В результате пресловутый Дом вместо людей из плоти и крови населен картонными марионетками (а что вы хотели от художника-аниматора?). Эти персонажи начисто лишены индивидуальности: всяк говорит голосом кукловода, – много вы знаете подростков, цитирующих Йейтса? Более того, герои вполне взаимозаменяемы, ибо за спиной у каждого маячит г-жа авторесса. Попрошу навскидку назвать пять отличий (исключая чисто внешние) между Курильщиком и Шакалом Табаки. При благополучном исходе дела ставлю коньяк. Впрочем, не питайте бесплодных надежд на халяву: вероятность равна десятичной дроби с нолем в периоде.
Во-вторых, роман удручающе вторичен. Петросян со спартанской простотой сгребла в одну кучу объедки со всех писательских столов, ничем не брезгуя. В результате Дом напоминает то ли школу Пенси, то ли Хогвартс, то ли Зазеркалье: того и гляди, в соседней комнате захрапит Экли, из ближайшего толчка вынырнет Плакса Миртл, а со стены навернется Шалтай-Болтай… Впрочем, список литературных протагонистов тут куда внушительнее, под стать самому 900-страничному фолианту: кроме Сэлинджера, Роулинг и Кэррола, в реестре значатся Дяченко, Бах, Киззи, Гейман, Гальего, Крапивин, Киплинг, Веллер и прочая, прочая, прочая. Короче говоря, сяпал Холден Колфилд по напушке и увазил Гарри Поттера. И волит: бандерлоги! Поттер-то зюмо некузявый, пуська бятая!.. Чем мусолить этот циклопический ворох вторсырья, не лучше ли перечитать оригиналы?
В-третьих, «Дом, в котором…» – на редкость топорная работа. Банальность, изволите видеть, сама по себе не страшна: кто из нас Богу не грешен да царю не виноват? Кошмарными трюизмы становятся, будучи изложены убогим языком, – а здесь как раз тот самый случай. Глаз и ухо то и дело режут действительные причастия: «упоминаюЩИйся», «пустуюЩИй», «поедаюЩИй», «находиВШИеся», «исчезнуВШИй», «играВШИх»… Странице этак на 20-й от неистребимых вшей во щах начинает тошнить. Дайте волю рвотному рефлексу: добавьте к хроническому педикулезу дебильные плеоназмы вроде «кривых ятаганов» и откровенные маразмы типа «двуглавого черепа». И полное неумение выстроить метафору: «он думал о бродящих по лесам лосях с рогами, кружевными, как дубовые листья». Барышня, судя по всему, ни дубов, ни лосей в глаза не видала…
Last but not least. Вопрос школярский, но отнюдь не праздный: что автор хотел сказать этим произведением? инчэ са ншанакум? А хуй его знает, товарищ майор; в этой басне я морали не обнаружил. В непонятках пришлось обратиться за подсказкой к господам критикам: авось, хоть кто-то привел путаные фантазии 40-летней отроковицы к одному знаменателю. Я едва не потонул в нестройной разноголосице мнений: абсолютизация подростковых проблем и мистические заморочки (Немзер), мир чистого сверхчеловека, погруженного в свои проблемы (Быков), прощание с детством (Дейниченко), книга-ритм, который рвется в бесконечность (Караев)… и так до бесконечности. Принято считать подобный разнобой свидетельством авторской одаренности; я же смею думать, что это признак невнятности слова и мысли. По воле интерпретатора аморфный текст принимает какой угодно смысл. Как ни странно, подтверждение нашлось у того же восторженного Караева: «В таких книгах нет и не может быть никакой Идеи». А потому «Дом, в котором…» есть фикция, – отсюда и разночтения. Это длину исчисляют метрами, а вес килограммами. Фуфло можно измерять чем угодно: философией, религией, политикой… да хоть попугаями, по примеру героев Остера.
Быковым я начинал, им и закончу: «Говорить о недостатках этой книги так же странно, как критиковать походку сиамских близнецов, у которых одна нога на двоих». Словом, не стреляйте в пианиста, он играет как умеет. Дивный критерий оценки живых классиков: со скидкой на убожество…
Право слово, лучше б Нарекаци переиздали с той же помпой. Мерет кунем, что тут еще скажешь!