«Есть книги для глаз и книги в форме пистолета», – поучал некогда Гребенщиков. Если первые книги Захара Прилепина отдаленно смахивали на деревянный наган, то «Грех» – откровенная книга для глаз. Максимум, которого она заслуживает, – беглый просмотр между кофе и гамбургером. Ибо «Грех» и есть образец литературного фаст-фуда.
«У читателя наверняка возникнет вопрос, о чем эта книга и чего ради она написана», – предупреждает вездесущий Быков в предисловии. И впрямь – ради чего? Но попытаемся ответить без подсказки маститого критика.
Глаз первым делом цепляется за подзаголовок-оксюморон: роман в рассказах. С точки зрения маркетинга, рассказ – самый натуральный неликвид, публике романы подавай. Отсюда и странный симбиоз: и невинность соблюсти, и капитал приобрести, даром что нет под рукой романа. Наткнувшись на стихотворную главу, окончательно понимаешь: прозаических текстов для объема, оговоренного в контракте, не хватало. Следом возникает и вовсе крамольная мысль о правоте Михаила Бойко: тот, не мудрствуя лукаво, обозвал автора «литературно-финансовой пирамидой ОАО “Захар Прилепин”»…
Эта характеристика, по-моему, не вполне верна. Организационно-правовая форма прилепинской пирамиды – отнюдь не ОАО, а ООО: общество с ограниченной ответственностью. Или даже ОООО: с очень ограниченной ответственностью.
За подтверждением далеко ходить не придется. Слово гендиректору названного предприятия:
«Я пишу быстро и легко. Когда у меня появляются свободные пятнадцать минут, я сажусь и пишу. Причем без всякого вдохновения, которым любят бравировать другие писатели. И обычно – левой ногой. Писательство — это не труд, это забава. Причем забава легкая. Когда мои собратья по перу говорят, что в то время, когда они пишут, у них кровь идет горлом, я испытываю брезгливость и недоумение. У меня ничего горлом не идет».
«Грех» – живое доказательство авторского кредо. Именно левой ногой, и никаких тебе «нахлынут горлом и убьют». Книга напоминает лоскутное одеяло; более того – фабульные линии рассказов абсолютно автономны и упрямо не желают сплетаться в сюжет. Но попрошу не забывать: есть два способа осмысления текстов – обычный и литературно-критический.
Вот, к примеру, рассказ «Какой случится день недели»: дворняжка ощенилась, а мало погодя умер старый актер. Человек обыкновенный вспомнит бузину и киевского дядьку. Критик построит умную морду лица: два великих таинства, Смерть и Рождение… Или, скажем, «Грех»: дед режет свинью, а у паренька при этом в штанах кудахчет. Человек обыкновенный заподозрит у героя психосексуальную, прошу простить за каламбур, патологию. Критик возведет очи гор? и развесит слюни аж до пупа: Эрос и Танатос…
Я давно заметил: чем больше в тексте откровенного блядословия, тем активнее попытки отыскать в нем метафизический подтекст. Опять же Быков: «Персонаж, которого переполняет обычное счастье жить... – редчайший случай в нашей пасмурной литературе… Трансляция полузабытого чувства яркости и полноты бытия, чистого счастья любви, молодости, здоровья, упоения собственным талантом и неотразимостью…» Словом, читайте «Грех», и будет вам щастье.
Я честно прочитал. Щастья не прибыло. Как, впрочем, и всего остального. Что осталось в голове? – ничего иль очень мало: а) герой (он же автор) был могильщиком, грузчиком, вышибалой и т.д.; б) герой любит Газданова и терпеть не может Астрид Линдгрен; в) у героя есть милая манера обоссываться в пьяном виде; г) герой пишет скверные, спотыкливые стихи, – ну и прочий, почти ЖЖшный, дыбр. Гляжусь в себя, как в зеркало, до головокружения… Искать иные лейтмотивы в «Грехе» – напрасный труд: фабулы нанизаны на авторское самолюбование, как шашлык на шампур. Чтоб вы знали: эта нудная, на грани бытописания, эгобеллетристика претендует на гордое имя душевной диалектики.
Раз уж к слову пришлось: душевная жизнь у З.П., судя по «Греху», куда как скудна. Герой испытывает хронические приступы любви ко всему сущему и столь же неизбывное желание настучать кому-нибудь в табло. «Нежность к миру переполняла меня» («Карлсон») – «Стоишь с лопатой и бесишься: так бы и перепоясал говорящего дурака, чтоб он осыпался, сука, в рыжую яму» («Колеса»). Вот такая, изволите видеть, амбиваленция. А что сверх того – от лукавого.
Самое время бросить в деготь ложку меда: «Грех» стилистически чист. В прозаической его части не найдешь ни извивающихся гнид, как в «Патологиях», ни полукруглых сосков, как в «Саньке». Но книгу это странным образом не улучшило. Прежде хоть можно было от души поржать над какой-нибудь бредятиной вроде «громадных грудок Дашеньки», теперь и этого не осталось. Одна приторная, асадовского разлива, сентиментальность да дурная риторика национал-большевистских передовиц. Примеры? – всегда пожалуйста:
«Вот и братик явился. Личико заспанное, ручки болтаются, в трусиках утренняя пальмочка торчит» («Ничего не будет»).
«Я ведь тоже люблю Родину… Я страшно люблю свою землю. Я жутко и безнравственно ее люблю, ничего… не жалея… Унижаясь и унижая… Но то, что расползается под ногами, – это разве моя земля? Родина моя? Куда ее дели, вы…» («Сержант»).
Ей-Богу, трудно понять, от чего больше тошнит. А впереди еще стихи. Там что ни слово, то золото: «злыми псами кишок твоих вырвано», «внутри Саддама ветер ищет эхо», «взойдет бесстрастно сумрак галифе»… Что капитан Лебядкин с его мухоедством? – пацан, штаны на лямках!
Русскому человеку что ни дурно, то и потешно: «Нацбест», присужденный «Греху» отнюдь не удивляет. Сама собой на язык просится классика: «Мне это отделение известно! Там кому попало выдают паспорта!».
Вот, собственно, и все. Нерешенным остался единственный вопрос.
«Сегодняшняя Россия не переваривает ничего настоящего… отторгает и в конце концов уничтожает его», – утверждает Быков в предисловии к «Греху». Коли это так, – а оно и в самом деле так, – чем объяснить перманентное процветание Прилепина?