«День опричиника», если помните, имел оглушительный успех. Сто сорок мохнатая сага о перверзиях г-на сочинителя столь активно претендовала на звание политического гротеска, что получила названную лычку под бурные аплодисменты, переходящие в овацию. Логика критиков и читающей публики была примерно та же, что у гоголевского хуторянина: жiнко! треба думати, бурсаки співають розумне, винеси їм сала. Жинка вынесла так вынесла, мало не покажется: шорт-лист «Нацбеста», лонг-лист «Русского Букера», переводы на французский, немецкий, шведский, испанский, сербский и т.д. И по хрену, что текст полуграмотный, что дубины у героев тесовые, а глаза волосатые…

«Есть книги для глаз и книги в форме пистолета», – поучал некогда Гребенщиков. Если первые книги Захара Прилепина отдаленно смахивали на деревянный наган, то «Грех» – откровенная книга для глаз. Максимум, которого она заслуживает, – беглый просмотр между кофе и гамбургером. Ибо «Грех» и есть образец литературного фаст-фуда.
«У читателя наверняка возникнет вопрос, о чем эта книга и чего ради она написана», – предупреждает вездесущий Быков в предисловии. И впрямь – ради чего? Но попытаемся ответить без подсказки маститого критика.
Глаз первым делом цепляется за подзаголовок-оксюморон: роман в рассказах. С точки зрения маркетинга, рассказ – самый натуральный неликвид, публике романы подавай. Отсюда и странный симбиоз: и невинность соблюсти, и капитал приобрести, даром что нет под рукой романа. Наткнувшись на стихотворную главу, окончательно понимаешь: прозаических текстов для объема, оговоренного в контракте, не хватало. Следом возникает и вовсе крамольная мысль о правоте Михаила Бойко: тот, не мудрствуя лукаво, обозвал автора «литературно-финансовой пирамидой ОАО “Захар Прилепин”»…

По слову Шендеровича, Лимонов уже никому не интересен, кроме психиатров и филологов. Будучи филологом по образованию и психиатром по призванию, не могу пройти мимо Эдуарда Вениаминовича. Уж не взыщите.
С точки зрения психиатрии, Э.В. – типичный истероид с выраженными гебефренными чертами; в переводе на разговорный русский – любитель публичного самовыражения с мировоззрением 14-летнего пацана. Такого хлебом не корми, дай только лицедействовать: поиграть в блатного, в обериута, в кондотьера, в садиста… Но есть и главная игра длиною в жизнь, называется р-революция: «Нам одинаково мало и синицы, и журавля. Будем жить современной ордой, нападать, осаждать, сваливаться на голову с вертолетов, беременеть в 13, если пришлось, не переставать стрелять». Мы – Национальный Герой! Сталин, Берия, ГУЛАГ! И юный Октябрь впереди!

Эпиграфом к дальнейшему может служить елейная, с придыханием, фраза Полины Лимперт:
«Все критики единодушно признают, что Владимир Сорокин – великолепный мастер слова, блестящий стилист».
Плачю и валяюс пацтулам: аффтар убей сибя ап стену! ф Бабруйск нах!
Дабы не растекаться по необъятному древу сорокинской прозы, исследуем один-единственный шедевр: «День опричника» (шорт-лист Нацбеста-2007, лонг-лист Русского Букера-2007, восторженная истерика критиков и прочая, прочая, прочая).
Итак (барабанная дробь, публика в нетерпении сучит ногами), весь вечер на манеже великий мастер слова:

«Открываю багажник, достаю дубину свою тесовую».
«Словарь русского языка» С. Ожегова (М., «Мир и образование», 2004): «Тес – тонкие доски (первоначально только тесаные)». Слов нет, хороши дубины у опричных, пальцем ткни – переломится на хер…

«Дымится паникадило в руке узкоплечего отца Ювеналия».
«Словарь русского языка» С. Ожегова (М., «Мир и образование», 2004): «Паникадило – висячая люстра в церкви». Ай да отец Ювеналий, мать его через коромысло! С виду дистрофик, а цельной люстрой машет, и хоть бы хрен!