Лермонтов, было дело, сокрушался: «Публика не понимает басни, если в конце ее не находит морали». Но самого страшного Михаил Юрьевич, слава Богу, не увидел: после него мораль сожрала басню с потрохами. От Лермонтова до Чехова простирается полувековая пустыня слегка беллетризованной и скверным языком написанной публицистики, которую мы отчего-то считаем литературой. Добрый доктор Чехов, как умел, вылечил отечественную словесность от патологического мудрствования. Но рецидивы и по сю пору случаются. Последний тому пример – «Мертвый язык» Крусанова.
Все есть яд, и все есть лекарство. Оттого терапевтическая доза философии прозе еще никогда не вредила. Взять хоть Льва Толстого: сперва возлюбил мысль народную, потом мысль семейную. Но наш герой возлюбил, во-первых, мысль чужую, а во вторых, – сверх всякой разумной меры. За что, вопреки здравому рассудку, угодил в шорт-лист «Нацбеста-2010»… Впрочем, давайте-ка по порядку.

Не Бог весть какое открытие, но: писатель может жить лишь в одном измерении из двух – в вечности или во времени. В первом случае писательство становится целью и формой бытия. В этом случае сочинитель может неделями шлифовать один и тот же абзац, может издать за всю жизнь одну-две книги, может позволить себе десятилетнее молчание (как, например, Дмитрий Бакин). Во втором случае писательство превращается в способ лишний раз напомнить публике о себе, любимом, – наравне с участием в ток-шоу, многочисленными интервью, фотосессиями и прочими атрибутами глянцевой популярности. Нет необходимости доказывать, что Захар Прилепин существует во времени, живет сегодняшним днем, согласно патрицианскому девизу «Carpe diem»: «В России благополучие зиждется на совершенно необоснованных вещах. Мое, например, опирается на совершенно феноменальную везучесть… Если это прекратится в одну секунду – книги перестанут издавать, или их не будут покупать за такие большие деньги, или я потеряю свою известность… И что, я пойду работать учителем? Я буду получать там восемь тысяч рублей. Мы же с голоду все передохнем». При таком невротическом настрое суть важны гонорары, тексты же второстепенны.

Живо представляю, как будущий биограф Михаила Елизарова начнет свой труд словами: «Он каждый день по капле выдавливал из себя интеллигента…»
Закрыв «Pasternak’а», можно решить, что так оно и есть. Ибо тут между строк читается бессмертное: уж коли надо зло пересечь, собрать все книги да и сжечь. Однако не так страшен наш паренек, как сам себя малюет: от музыкальной школы и филфака не отвертишься. Да и любимая Елизаровым советская эпоха была литературоцентрична до мозга костей. Итогом всех этих высокодуховных заморочек стал роман «Библиотекарь», призванный разъяснить, что книга книге рознь.

Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось вашим мудрецам. В частности, тяга питерских сочинителей к эгобеллетристике, – сколь необъяснимая, столь и неистребимая.
Знамо дело, все жанры хороши, кроме скучного. Потому «роман о себе» (на языке оригинала – «ватакуси сёсэцу») никаких нареканий не вызывает. Пиши на здоровье, коли есть о чем, – тогда, Бог даст, получится «Жизнь идиота». А коли не о чем, – не взыщи, выйдет более или менее отточенная банальность. Скорее всего – менее отточенная. Потому как весь запас отточенных банальностей исчерпал русский первопроходец жанра Довлатов.
Но питерцев хлебом не корми, дай изобрести велосипед. У ефрейтора Довлатова, на зависть лейтенанту Шмидту, объявилась куча самозванных сыновей: Веллер, Ильянен, Малатов и – страх подумать! – самолично Топоров…
Пуще прочих ефрейторских детей повезло доценту-филологу Андрею Аствацатурову. Его роман «Люди в голом» моментально стал притчей во языцех, в 2009 году вошел в шорт-лист «НОСа», а в 2010 – в шорт-лист «Нацбеста» и лонг-лист «Русского Букера».

Коли уж взялся я потрошить букеровских номинатов, то обязан помянуть незлым, тихим словом и нежно любимого Германа Садулаева. Ибо его роман «Шалинский рейд» из журнала "Знамя" прямиком угодил в шорт-лист премии – на страх читателю и к вящей радости ласковых критиков.
Будь моя воля, все наши белинские получили бы удостоверения кондитеров шестого разряда. Только вслушайтесь: «“Шалинский рейд” читать интересно и полезно» (С. Беляков), «как человеческий документ это очень ценно» (К. Анкудинов), «умеренный, но несомненный литературный дар» (В. Топоров), «небезосновательная претензия на эпичность, на новое слово о чеченской войне» (А. Латынина). После этакой бисквитно-кремовой аттестации не захочешь да прочтешь: а ну как и впрямь новый Гоголь явился?
«Шалинский рейд» – история Чечни с 1996 по 2005 годы, рассказанная от лица полевого командира Тамерлана Магомадова:
«Я маленький человек. Я не был генералом, не был политиком, даже рядом с ними оказывался редко. Я жил в своем маленьком городе, на самом деле, селе, в Шали. Я видел только то, что происходило в Шали, – и то, не все видел, конечно».

Не открою Америку, сказав, что наше время – эпоха всеобщей редукции. Идеи деградируют до лозунгов, письменность скатывается к идеографии (пресловутые :) и :( каждый день перед глазами), а литература все больше тяготеет к визуальному искусству. В повести Олега Лукошина «Капитализм» Zeitgeist предстал во всей своей красе: тут и идея, низведенная до лозунга, и словесность, низведенная до комикса. Потому андерграундный литератор однажды проснулся знаменитым: публикация в журнале «Урал» и номинация на «Нацбест». Более того, со дня на день ожидается выход «Капитализма» в престижном издательстве «АСТ».
«По политическим взглядам я коммунист, хотя в Компартии и иных политических и общественных объединениях не состою», – заявляет О.Л. Не диво, что «Капитализм» вовсю клеймит эксплуататоров трудящего класса.

Роман Елены Колядиной «Цветочный крест» напечатан в журнале «Вологодская литература» и пока не имеет глянцевого переплета 7Бц, престижного издательского логотипа на обложке, ISBN и тому подобных атрибутов литературного мейнстрима. Впрочем, надо полагать, все то не за горами, ибо названная книжка на днях угодила в шорт-лист «Русского Букера».
Председатель букеровского жюри Руслан Киреев недавно пооткровенничал: «”Короткий список” выкристаллизовался, по моему ощущению, гораздо мучительней, нежели “длинный”. Слишком, по условиям конкурса, короток он – во всяком случае, для нынешнего года, ибо не смог вместить всех достойных произведений». После такой дивной аттестации не остается сомнений: шорт-лист – это лучшие из лучших, светочи российской словесности и живые классики. Практически синхронно текст Колядиной был объявлен порнографическим и в высшей степени антиклерикальным. В общем, интерес просвещенной публики «Цветочному кресту» обеспечен. Несмотря на пресловутые «многа букоф».

Эпиграфом ко всему дальнейшему может служить пушкинское: «Пришли мне какой-нибудь новый роман, только, пожалуйста, не из нынешних… То есть такой роман, где бы герой не давил ни отца, ни матери и где бы не было утопленных тел. Я ужасно боюсь утопленников!».
На исходе нулевых Сорокин оказался точно в такой ситуации. Владимир Георгиевич невзначай понял, что до отрыжки употчевал читателя инцестами, говном и расчлененкой. Хор утомленных мертвяков, маньяков и кровосмесителей взывал к автору: «Перемен требуют наши сердца!» Караул устал, но роман был позарез нужен. Уж такова горькая доля живых классиков: хошь ты лоб расшиби, а читателю о себе напомни, – хотя бы раз в год. Иначе память не слишком юного поэта поглотит медленная Лета. Этот трагический вариант г-на сочинителя явно не устраивал.
Но вот задачка для филологов выпускного курса: что будет, если из Сорокина вычесть фекалии, труположество и свальный грех? Ответ: торичеллиева пустота.

Комплекс неполноценности, что и говорить, – не самое приятное переживание. Но хитро устроенная человеческая психика изобрела массу уловок, позволяющих счастливо избежать чувства ущербности. В том числе и защитный механизм идентификации: человек отождествляет себя с некой значимой персоной и тем самым повышает свою самооценку. Коллежский регистратор Иван Александров Хлестаков, если помните, был с на дружеской ноге с классиками: ну что, брат Пушкин?..
Меняются времена, но не нравы: писателка Лилия Ким на заре литературной юности объявила себя внебрачной правнучкой Льва Толстого. А мало погодя напросилась в соавторы Ветхого Завета: ну что, брат Моисей?..

Блоггер-тысячник – это по нашим временам звучит гордо. Как сталинское «двадцатипятитысячник» в 1930. Это респект и уважуха френдов, это настороженное внимание журналистов. А еще – прямой путь в изящную словесность, ибо непостижные уму российские издатели давно и прочно попутали лытдыбр с беллетристикой. Итак, прошу любить и жаловать: Алмат Малатов собственной персоной.
Некоторое время назад паренек затеял поиграть в сетевого пидора и фошыста под ником Immoralist. Дурная мода на голубизну сослужила ему добрую службу. Малатов завоевал в сети широкую аудиторию, был издан – неоднократно и со сладострастным причмокиванием. Доброхоты из числа недалеких рецензентов приписали ему бескопромиссность Лимонова и витальность Медведевой. Мнимое родство с упомянутой четой нонконформистов позволило занести нашего нынешнего героя в графу «контркультура».